21:10 

Стивен Сейлор. Убийство на Аппиевой дороге. Перевод. Глава 2

Мне совсем не улыбалось протискиваться сквозь толпу к воротам, хотя бы и в сопровождении великана-гладиатора; но он повёл нас совсем в другую сторону, дальше по улице. Мы обогнули толпу и очутились далеко от колоннад, у подножия узкой лестницы, усаженной двумя рядами фиговых деревьев, чьи густые ветви сплетались, образуя над ступенями сплошной навес.

- Это что, дорога к дому? – недоверчиво спросил Эко.


- Идите за мной, - отвечал верзила, указывая вперёд, где маячил крошечный огонёк светильника.

Мы стали осторожно подниматься. Ступеньки тонули в тени, а факелов у нас не было. Наконец мы добрались до верхней площадки и очутились перед деревянной дверью, возле которой дежурил ещё один гладиатор. Он заявил, что мы должны оставить охрану и оружие снаружи. Эко отдал свой кинжал одному из наших рабов. У меня не было оружия, но гладиатор не поверил мне на слово и обыскал. Лишь тогда он открыл дверь и впустил нас.

Пройдя по длинному, скупо освещённому коридору, мы спустились по лестнице и очутились в узкой передней, сразу же за парадными бронзовыми дверями, заложенными тяжёлым деревянным засовом. Сюда доносился шум толпы с улицы.

- Ждите здесь, - коротко сказал наш провожатый и исчез за тяжёлой занавесью.

Я огляделся. Передняя освещалась свисающим с потолка светильником, свет которого отражался в гладко отполированных мраморных стенах, таком же полу и даже в занавесях.

- Видал? – кивнул я Эко. - Это знаменитые пергамские занавеси. Говорят, они из дворца самого Аттала. В них вплетены нити из чистого золота. Посмотришь на них – так можно подумать, что они сотканы из пламени!

У этого дома, как и у его убранства, была хоть и короткая, но весьма примечательная история. Он был выстроен шесть лет назад Марком Скавром. В тот год Скавра избрали на должность эдила, а это значило, что он обязан за свой счёт устраивать театральные зрелища и представления для римских граждан во время осенних праздников. Следуя давней традиции, он построил на Марсовом поле временный театр. Двумя годами позднее Помпей соорудил первый за всю историю Рима постоянный театр – ни один уроженец Рима не додумался бы до такого проявления греческого упадничества[1]; но Скавр построил свой театр лишь на один сезон.

На своём веку мне довелось побывать во многих городах и повидать много замечательных зданий, но ни одно из них не могло сравниться с театром Скавра. Он вмещал восемьдесят тысяч зрителей; трёхъярусная сцена опиралась на триста шестьдесят мраморных колонн. По всему зданию в нишах и между колоннами были установлены три тысячи бронзовых статуй, свезённых из разных стран. О невиданных статуях говорили по всему Риму; на них указывали друг другу во время представлений, если интерес зрителей к происходящему на сцене угасал; и впустую старались актёры, чью игру затмевало великолепие убранства.

Нижний ярус сцены был сооружён из мрамора, верхний – из позолоченного дерева, средний же представлял собой удивительную конструкцию из стекла. Не просто окна – стены целиком были сделаны из стекла. То была невиданная доселе роскошь. Декорации рисовали лучшие художники, а занавесы были из драгоценной ткани – красной и оранжевой, с вплетением золотых нитей, как плащ легендарного царя Аттала. При луне они казались сотканными из света.

Когда праздники закончились, театр закрылся. Роскошную обстановку Скавр частично распродал, частично раздарил; но большую часть использовал для обустройства своего нового роскошного дома на Палатинском холме. Колонны были использованы для веранд и портиков, стеклянные панели – для крыш, а многочисленным статуям, картинам и занавесам нашлось место в доме. Для атриума Скавр захотел использовать самые высокие колонны, из чёрного лукуллова мрамора[2], высотой в восемь человеческих ростов. Колонны эти были так тяжелы, что перед тем, как везти их по улицам на Палатин, Скавру пришлось выплатить надзирателю за городской канализацией залог на случай повреждения канализационных стоков.

Выстроенный дом возбудил не меньше слухов, чем театр, и собирал не меньшие толпы зевак. Менее экстравагантные – и менее состоятельные – соседи единодушно провозгласили его кричащей безвкусицей и попранием всего истинно римского. Им следовало помнить поговорку троянцев: не бывает так плохо, чтобы не могло стать ещё хуже. Несколько лет спустя Марк Скавр продал дом Публию Клодию. Клодию, подстрекателю толпы и вожаку отребья; Клодию, бичу «лучших людей»; Клодию, отпрыску знатного патрицианского рода, отрёкшемуся от патрицианства ради того, чтобы занять должность трибуна. Покупка обошлась Клодию в пятнадцать миллионов сестерций без малого.

Если Клодия и вправду убили, то недолго же довелось ему пожить в своём новом роскошном доме. Он даже не успел увидеть, как выглядят веранды и портики в цветущих розах.

Раздвинув занавес, я просунул голову, и глазам моим предстал высоченный атриум.

- Гляди! – тихонько сказал я Эко, шагнув вперёд и делая ему знак следовать за мной. – Те самые колонны, из лукуллова мрамора. – И мы оба задрали головы, разглядывая уходящие ввысь чёрные колонны и потолок, который, казалось, парил на высоте сорока футов.

В центре атриума находился неглубокий бассейн, дно которого было выложено мозаикой с изображением ночного звёздного неба. Точно над ним в потолок была вделана панель из прозрачного стекла такого же размера, как бассейн; так что если долго смотреть, начинало казаться, что это звезды со дна бассейна отражаются в небе.

Я осторожно обошёл атриум. Из ниш безучастно взирали восковые маски предков Клодия. Публий Клодий Пульхр происходил из древнего, славного рода. И хотя большинство масок были выполнены с людей зрелого возраста, а то и стариков, у всех были красивые черты. Видно, они не зря носили своё родовое прозвище.[3]

Эко прервал мои размышления, осторожно тронув за плечо. Наш провожатый вернулся. Кивком пригласив следовать за ним, он повёл нас дальше вглубь дома.

Мы прошли по коридору с множеством открытых комнат по обе стороны. Сразу же бросалось в глаза, что хозяева въехали лишь недавно и ещё не успели обжиться. Одни комнаты были беспорядочно заставлены ящиками; другие же совершенно пусты. В некоторых ещё стояли приставные лестницы, и чувствовался запах штукатурки. И даже те, которые уже были обставлены, выглядели незаконченными – мебель словно ещё не заняла постоянного места; картины, казалось, висят как попало; статуи сдвинуты слишком близко.

Я и сам толком не знал, что ожидал увидеть. Возможно, рыдающих женщин, бестолково мечущихся рабов, картину всеобщей растерянности. Но было очень тихо. Как будто я попал не в дом, на который обрушилось горе, а в покинутый храм. Немногие рабы, попадавшиеся нам, опускали глаза и почтительно уступали дорогу.

Один философ как-то сказал мне, что когда тело умирает, то жизнь, прежде чем окончательно покинуть его, концентрируется в одной точке. Именно так и обстояло с домом Клодия, ибо, свернув за угол, мы очутились в большой комнате, ярко освещённой множеством светильников и полной приглушённых голосов. Какие-то люди нервно расхаживали взад-вперёд, собирались группками и спорили о чём-то, отчаянно жестикулируя. Все говорили тихо, почти шёпотом. По углам и в нишах стояли рабы – молчаливые и неподвижные, ожидающие приказаний.

Мы прошли через комнату к двери, у которой сидел с разнесчастным выражением верзила с перебинтованной головой и рукой на перевязи. Стоящий над ним красивый молодой человек в элегантной тоге забрасывал его вопросами.

- Как вы могли оставить его одного? Почему вас вообще было так мало? И о чём, поглоти вас Аидова бездна, вы думали, когда занесли его на какой-то постоялый двор вместо того, чтобы везти на виллу?

Верзила в ответ бормотал что-то неразборчивое.

Наш проводник тихонько постучал ногой в дверь. Кто-то явно научил его хорошим манерам.

Раненый верзила и молодой человек разом вскинули головы.

-Кто ещё… - начал было раненый, но молодой человек перебил его.

- Это, наверно, тот, за кем посылала моя тётя. – Он глядел на нас совершенно замороченными глазами.

Дверь приоткрылась, и выглянула молодая женщина. Наш провожатый прокашлялся.

- Это тот человек, Гордиан. С ним его сын Эко.

Рабыня кивнула и распахнула дверь, позволяя нам войти. Охранник остался за дверью.

Ощущение было такое, будто мы попали в святилище. Комната освещалась лишь жаровней, и углы тонули в тени. Толстый ковёр заглушал шаги. Стены были увешаны гобеленами. Длинный стол у противоположной стены напоминал алтарь, а вокруг собрались одетые в чёрное женщины с распущенными волосами. Нашего появления никто не заметил.

Впустившая нас рабыня подошла к одной из них и тихонько тронула за руку. Женщина обернулась.

Клавдия.

Я не видел её почти четыре года, с самого суда над Марком Целием. В тот раз она наняла меня для сбора улик в пользу обвинения; дело обернулось совсем не так, как она ожидала, и этой ей сильно навредило. С тех пор Клавдия редко появлялась на людях. Говорили, что теперь она живёт довольно замкнуто; впрочем, о ней теперь и говорили-то нечасто. Но я не забыл её. Клавдия не из тех, кого забывают.

Она двинулась к нам – в длинной почти до полу чёрной столе – и я ощутил аромат крокуса и аралии. Раньше я всегда видел её с волосами, собранными в причёску и заколотыми шпильками; теперь же волосы её, распущенные в знак траура, свободно спадали на плечи, обрамляя высокий лоб и нежную округлость щёк. Хотя Клавдии уже минуло сорок, кожа её оставалась ровной и матовой, сохраняя цвет лепестка белой розы. Глаза – прекрасные, изумрудно-зелёные глаза – опухли и покраснели от слёз; но голос её прозвучал спокойно и ровно.

- Гордиан! Значит, мне не показалось. А это твой сын?

- Мой старший, Эко.

Она кивнула и смахнула с глаз слёзы.

- Пойдёмте, сядем. – Клавдия провела нас в угол, жестом предложила сесть на тахту, сама опустилась на другую, приложила руку ко лбу и закрыла глаза. Мне показалось, что она сейчас разрыдается; но глубоко вздохнув, Клавдия справилась с собой, выпрямилась и сложила руки на коленях.

Кто-то заслонил жаровню, и длинная тень упала к нашим ногам. Одна из женщин отошла от остальных, приблизилась к нам, села рядом с Клавдией и взяла её за руку.

- Метелла, моя дочь, - сказала Клавдия. Её слова лишь подтвердили мою догадку. Даже при тусклом освещении сходство сразу бросалось в глаза. Возможно, со временем девушка тоже сделается красавицей, под стать своей матери - ведь с такой красотой, как у Клавдии, не рождаются, это не просто внешность – это тайна, очарование, которое приобретается с годами.

- Помнится, у тебя тоже дочка, - тихо сказала Клавдия, - примерно такого же возраста.

- Да, – ответил я. - Диана, ей семнадцать.

Клавдия кивнула. Метелла всхлипнула. Клавдия обняла её и на миг прижала к себе; затем, отпустив, жестом отослала к остальным.

- Она была очень привязана к своему дяде.

- Как это случилось?

- Мы точно не знаем. – Голос у неё был ровный, безжизненный. – Он возвращался из своей виллы – это на юге, за Бовиллами. По дороге на него напали. То ли сам Милон, то ли его люди. Завязался бой. Были убитые, не только Публий. – Голос её прервался. Она перевела дух и продолжала. – Его нашли на дороге – мёртвого. Он просто валялся на дороге, и рядом не было даже никого из его людей! Чужие люди привезли его тело сюда - как раз после захода солнца. Потом стали возвращаться телохранители, некоторые из них. Те, кому удалось спастись. Мы пытаемся выяснить, как это могло случиться.

- Я видел сейчас раненого в той комнате – его допрашивают.

- Это телохранитель Публия – был его телохранителем. Много лет. Как он мог это допустить?

- А тот молодой человек, что его допрашивает?

- Думаю, мой племянник. Старший сын моего брата Аппия. Приехал сюда в носилках вместе со мной и Метеллой. Он любил Публия, как родного отца. – Она покачала головой. – У Публия тоже есть сын, ещё совсем ребёнок. Он был с ним. Где он сейчас, неизвестно. Мы не знаем, что с ним случилось; не знаем даже, жив ли он! – Силы изменили Клавдии, и она расплакалась. Смотреть на это было нелегко. Эко отвёл глаза.

- Клавдия, - тихо сказал я, дождавшись, пока она кое-как справится с собой, - зачем ты послала за мной?

Она растеряно моргнула.

- Даже не знаю. Просто когда я увидела тебя, то подумала… - Она пожала плечами. – Ведь надо что-то делать. Я имею в виду расследование. Искать следы, улики, свидетелей… Ты ведь в этом разбираешься. Публий знал, как это делается, но его больше…

Она прерывисто вздохнула.

- Наверно, мне просто захотелось увидеть кого-то знакомого. Мы ведь расстались, как друзья, верно? – Она коснулась моей руки и попыталась улыбнуться. Улыбка получилась вымученной, хранившей слабый отголосок былого очарования и оттого особенно жалкой. – Кто знает, что теперь будет? Мир перевернулся. Но кто-то должен позаботиться, чтобы виновные были найдены и наказаны. Дети Публия ещё слишком малы, так что придётся нам. Может статься, мы обратимся к тебе. – Клавдия снова вздохнула. – Но это потом. Сейчас мы можем лишь поддерживать друг друга. Теперь я должна быть с ними. – Она кивнула в сторону остальных женщин. - Я нужна Метелле.

Клавдия поднялась. Поняв, что наш визит окончен, я кивнул Эко, и мы оба встали. Та же рабыня, что впустила нас, подошла, чтобы проводить к выходу; но тут Клавдия, успевшая отойти на несколько шагов, внезапно обернулась.

- Погодите. Я хочу, чтобы вы взглянули на него. Чтобы вы увидели, что они с ним сделали.

Мы подошли следом за ней к напоминавшему алтарь столу, возле которого стояла Метелла с двумя другими женщинами и маленькой девочкой. При нашем приближении старшая из женщин обернулась и враждебно уставилась нас. У неё было худое, измождённое лицо. Распущенные в знак траура волосы, почти совершенно седые, спадали до талии. И ни слезинки в глазах – лишь гнев и непреклонность.

- Кто эти люди?

- Это мои друзья. – В голосе Клавдии послышались вызывающие нотки.

- У тебя все мужчины Рима в друзьях ходят. – Женщина наградила Клавдию уничтожающим взглядом. – Пусть ждут вместе с остальными.

- Семпрония, это я попросила их придти.

- Здесь не твой дом, - напрямик заявила Семпрония.

Метелла встала рядом с матерью и взяла её за руку. Старуха продолжала недобро смотреть на них. Четвёртая женщина, всё ещё стоящая к нам спиной, погладила по голове прижавшуюся к ней маленькую девочку. Девочка вывернулась из-под её руки и с любопытством оглянулась на нас.

- Семпрония, пожалуйста, - почти прошептала Клавдия.

- Да, мама, не надо сейчас ссориться. Даже с нашей дорогой Клавдией.

Четвёртая женщина наконец-то обернулась. Глаза её были сухи, и смотрела она без гнева. Голос звучал устало, но то была именно усталость, а не покорность судьбе. И никакой скорби, никакой растерянности в лице – лишь каменное спокойствие. Довольно-таки странно для женщины, только что потерявшей мужа. Возможно, это шок. Вот только взгляд её, устремлённый на нас, был очень уж ясным.

Хотя Фульвия и не обладала красотой своей золовки, её никак нельзя было назвать невзрачной. Я знал, что она примерно лет на десять моложе Клавдии; ей должно быть, не больше тридцати. Сразу же стало ясно, от кого жмущаяся к ней девчушка унаследовала такие большие лучистые глаза. Взгляд Фульвии выдавал острый ум. Ей пока ещё не хватало материнской непреклонности; но вокруг рта уже наметились жёсткие линии, ставшие особенно заметными, когда она обратила взгляд на Клавдию.

Было ясно, что невестка и золовка не слишком любят друг друга. Взаимная привязанность Клавдии и её брата давно стала притчей во языцех во всём Риме; слухи, ходившие о них, были самого сомнительного свойства. Многие открыто говорили, что их отношения больше похожи на отношения любовников, нежели брата и сестры. Что при таком положении дел должна была чувствовать законная супруга? Похоже, две женщины приучились терпеть друг друга, но не ладить. Клодий был для них связующим звеном, предметом их любви и яблоком раздора; он же, вероятно, поддерживал между ними мир. Но Клодий мёртв.

Да уж, мертвее некуда. Когда Фульвия обернулась, я смог разглядеть, что лежит на высоком, длинном, напоминающем алтарь столе.

Клодий оделся в дорогу, как обыкновенно одеваются зимой для поездки верхом: в плотную шерстяную тунику с длинными рукавами, подпоясанную широким ремнем с пряжкой, шерстяные же штаны и красные кожаные башмаки. Теперь пропитанная кровью туника была разорвана на груди, и со стола свисал длинный окровавленный лоскут, похожий на вымпел. Можно было подумать, что покойника укрыли разорванным в клочья красным флагом.

- Смотрите, - прошептала Клавдия. – Смотрите на него.

Не обращая внимания на остальных, она взяла меня за руку и потянула к столу. Эко шагнул следом и встал рядом со мной.

Лицо покойного осталось нетронутым – лишь брызги засохшей грязи на лбу и щеках да небольшой кровоподтёк в углу бескровных губ. Клодий до странности походил на сестру – тот же высокий лоб, безупречные черты и орлиный нос. Волосы были лишь чуть тронуты сединой на висках, и даже эти немногие седые волоски совершенно скрывались в густой чёрной шевелюре. В свои сорок Клодий выглядел молодым, даже юным – стройный, отлично сложенный, с широкими плечами и грудью атлета и пловца. При виде его женщины млели, а мужчины стискивали зубы от зависти; он был бичом сената и кумиром толпы.

Сейчас на этом лице застыла лёгкая гримаса, как бывает при зубной боли. На горле виднелся длинный тонкий след, как от верёвки или шнура – не будь на теле ран, я бы подумал, что Клодия задушили.

Но раны были. Глубокая, зияющая – на правом плече; две колотые – в груди. И ещё на руках и ногах – резаные, колотые, царапины, синяки, кровоподтёки.

Я услышал, как тихонько охнул Эко. Ему, как и мне, довелось повидать убитых – но то были жертвы яда или кинжала. Человек, лежащий сейчас перед нами, не был жертвой покушения – его изрубили в битве.

Клавдия взяла руку брата в ладони, точно пытаясь согреть, провела пальцами по его пальцам, всмотрелась в них с недоумением.

- А где кольцо? Его золотое кольцо с печаткой. Ты сняла его, Фульвия?

Не отрывая взгляда от мёртвого лица, Фульвия отрицательно покачала головой.

- Кольца не было, когда его принесли. Наверно, забрали те, кто его убил. Решили вознаградить себя за труды. – Голос её был по-прежнему ровным, лишённым каких бы то ни было эмоций.

Послышался тихий стук в дверь. Появились рабыни с полотенцами, гребнями, сосудами с мазями, тазами и кувшинами с горячей водой, от которых поднимался пар. Фульвия нахмурилась.

- Кто их сюда звал?

- Это я велела. – Взяв у одной из рабынь гребень, Клавдия шагнула к изголовью и принялась расчёсывать мёртвому волосы. Гребень запутался в волосах, слипшихся от засохшей крови. Клавдия осторожно высвободила его. Я видел, как тряслись её руки.

- Тогда отошли их.

- Почему?

- Потому что его незачем обмывать.

- Как это незачем? Люди хотят видеть его.

- Вот и пусть видят.

- Но не так же!

- Именно так. Ты ведь хотела, чтобы твои друзья видели его раны? Я тоже. Пусть смотрят. Пусть весь Рим смотрит.

- Но он же весь в крови, и вся одежда…

- Одежду снимем. Пусть видят.

Не поднимая глаз, Клавдия продолжала своё дело. Шагнув к ней, Фульвия выдернула у неё из рук гребень и отшвырнула прочь. Движение было внезапным и яростным; но лицо оставалось невозмутимым, и таким же невозмутимым был голос.

- Моя мама права. Это не твой дом, Клавдия. И это не твой муж.

Эко потянул меня за рукав. Настало время удалиться. В знак уважения к покойному я склонил голову, но никто не обратил на меня внимания: Фульвия и Клавдия стояли друг перед другом, как разъярённые тигрицы с прижатыми ушами. Мы пошли к выходу. Рабыни поспешно расступились перед нами. У дверей я ещё раз оглянулся. Странное это было зрелище: мертвец на столе и обступившие его пять женщин, составлявшие его мир: маленькая дочка, юная племянница, жена на десять лет моложе, ровесница-сестра и престарелая тёща. Ни дать, ни взять – сцена оплакивания Гектора; а рабыни вполне сойдут за хор.



[1] Род Помпеев происходил из Пицен – области к северо-востоку от Рима.

[2] Лукуллов мрамор – чёрный мрамор, привозимый в Рим из Египта; перевозку организовывал богач Лукулл.

[3] Пульхр означает «красивый».


@темы: Убийство на Аппиевой дороге. Перевод.

URL
   

danita

главная